www.sobor.by

Центр просвещения и милосердия Белорусского Экзархата


Текущее время: 27 июн 2017, 08:56

Часовой пояс: UTC + 2 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 5 ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: ПЕНИЕ В ЦЕРКВИ
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 03 окт 2013, 11:41 
Не в сети
основатель

Зарегистрирован: 02 сен 2005, 18:54
Сообщения: 4394
Интересные беседы с Ириной Денисовой (ныне монахиней Минского Свято-Елисаветинского монастыря Иулианией) о богослужебном пении публикует сайт монастыря. Это настолько интересно, что я подумал разместить не ссылки, полностью текст бесед. Мне кажется, это будет интересно и полезно всем, кому не безразлично само богослужение.

Ирина Денисова (ныне монахиня Иулиания)
Беседа первая. Церковно-певческая культура XVIII–XIX веков

Прихожанин: В разных церквях поют разное и по-разному. Наверное, если сделать запись литургий, идущих одновременно в различных храмах хотя бы одного только Минска, и прослушать их последовательно, ощущение единства нашей Церкви вряд ли возникнет. Мне кажется, что так быть не должно, ибо церковный устав строг и единообразен для всех. Неужели уже невозможно вернуться к уставному пению, возродив благочестивые традиции прошлых веков? Ведь сколько внимания уделялось церковному пению лет 150-200 тому назад! Конечно, годы советского безбожия и здесь нанесли серьезный удар…

Регент: Этот вопрос заслуживает серьезного анализа, так как — увы! — точка зрения, выраженная в нем, чрезвычайно распространена, хотя на самом деле является очевидным заблуждением. Возрождение — дело хорошее и нынче весьма популярное, но в порыве энтузиазма можно из-за нехватки информации возродить по ошибке явления опасные и вредные.

Действительно, конец XVIII и весь XIX век можно назвать эпохой расцвета хорового искусства в России, но вот много ли в нем было церковного, а тем более богослужебного, — давайте разберемся. Для этого предлагаю бросить беглый взгляд на деяния ведущих музыкантов интересующей нас эпохи.

В 30-х годах XVIII века в Россию проникла опера. В 1736 году для постановки оперы итальянца Франческо Арайи пригласили певчих придворного церковного хора, так как отдельного оперного хора не существовало. Событие это, казалось бы, малозначительное, одними осуждалось, другими поощрялось, но в итоге послужило началом новой главы в истории русского церковного пения, название которой — «итальянщина».

Итальянские композиторы (среди них такие знаменитости того времени, как Сарти и Галуппи) стали активно писать концерты для употребления в Русской Церкви, не зная русского языка, совершенно не понимая сущности православного богослужения. Достаточно всего лишь назвать (и избави Бог услышать!) одно сочинение Сарти Slava v vyschnih Bohu для двойного хора и оркестра с пушечными выстрелами!

Главное, чего добились итальянцы, радеющие о судьбах русского богослужения, — это стремительного вытеснения старинного, уставного пения так называемым «концертом». (Об этом мы поговорим отдельно, а пока просто задумаемся: совместимы ли концерт и молитва?)

Не отставали от иноземцев и наши, доморощенные сочинители, которые, к прискорбию, русский язык знали, а посему не останавливались даже перед сочинением своих собственных текстов взамен канонических. В царствование Елизаветы и Екатерины ІІ литература таких концертов умножилась настолько, что при Павле І понадобился специальный указ Синода о том, чтобы «никаких выдуманных стихов, сочиненных по произволению, в пении не употреблять». Наиболее одаренные ученики итальянцев стали во главе хорового дела в Петербурге, в Придворной Певческой капелле и в хорах домовых церквей крупных вельмож, создаваемых с коммерческой целью. Самые известные из них ныне — Бортнянский, Березовский, Ведель.

Дмитрий Бортнянский (1751–1825). На этой фигуре, пожалуй, следует остановиться особо. Исследователи называют его «последним итальянцем», так как он завершает собою «итальянский период» в русском церковном пении.

В 18-летнем возрасте Бортнянский был отправлен в Италию, где жил и учился 10 лет. Это означает, что основной период становления его личности прошел вне русской культуры, вне русской речи и вне Православной Церкви. По возвращении в Россию он становится «у руля» церковно-певческого дела, а с 1801 года (и до кончины) назначается директором Придворной Певческой капеллы и единственным, всесильным цензором всего, что печаталось. Кстати, ни Березовский, ни Ведель «в печать» не прорвались: Бортнянский не любил конкуренции. Фактически, Бортнянский печатал только Бортнянского, поэтому его огромное творческое наследие дошло до нас почти полностью, и оно весьма любопытно.

Так, например, в нем имеется шесть опер, итальяно-французских по стилю и по фривольным сюжетам «декамероновского» характера; «Немецкая обедня», т. е. месса; Gloria, Ave Maria, Salve Regina, а также четыре масонских гимна на тексты друзей Бортнянского, «зарегистрированных» масонов Хераскова, Нелединского-Мелецкого, Хвостова, Востокова. Что касается самого Бортнянского, то некоторые исследователи уверены в его масонстве, иные же считают это более чем вероятным, потому что композитор принадлежал к так называемому «малому двору»: все окружение наследника Екатерины, Павла I, к которому Бортнянский был очень близок, было, как известно, масонским.

Но, безусловно, центральное место в творчестве Бортнянского занимают так называемые «духовные концерты» — их у него около 70, не считая «Хвалебных песен», также, по сути, концертного жанра.

А теперь небольшая справка: исполнение концертов за Литургией во время причащения священнослужителей (на так называемых «запричастных») было неоднократно запрещено: в 1797 году Павлом I, в 1804 году — указом Александра I, а также, уже после смерти Бортнянского, в 1850 году, — Синодом. Что это означает? А то, что львиная доля творческого наследия композитора остается за церковной оградой. Все, что делал Бортнянский, было светским по сути. Благодаря ему и его предшественникам богослужебное пение в России перестало быть богослужебным, а стало «певческой музыкой» на более или менее богослужебные тексты.

А что же собственно русского можно найти в творчестве крупнейшего представителя русской православной певческой культуры? Почти ничего: 12 небольших, в сравнении с гигантскими концертами, переложений старинных распевов, да две «Литургии»: одна на три голоса, другая на два голоса для дьячков, «придворного напева» — Бортнянский стремился и уставное пение петербургских дьячков подогнать под образец пения придворного хора.

Дмитрий Степанович прожил жизнь в трудах и почете. О кончине его известно, что в последние минуты жизни он призвал своих учеников и попросил их спеть свой концерт, под звуки которого и отошел ко Господу.

Прихожанин: Надеюсь, дальше последовал, наконец, расцвет церковного пения — ведь на «авансцену» русского музыкального искусства выходят гении: Глинка и Даргомыжский!

Регент: Не тут-то было. Прежде всего на эту самую «авансцену» выходит полковник Львов.

Да, к моменту своего назначения директором Придворной Певческой капеллы Алексей Федорович Львов был полковником. Сегодня это кажется странным, но для того времени подобные случаи — явление вполне нормальное: тогда не существовало музыкальных учебных заведений, а следовательно, и профессиональных музыкантов. Образование получали дома или у заграничных учителей — каждый в меру своих способностей. У Львова такие способности, несомненно, были — он виртуозно играл на скрипке и даже концертировал за границей, принимал живое участие в домашних концертах царской семьи.

Он вообще был близок к Государю Николаю I и в 1833 году написал знаменитый гимн «Боже, Царя храни» на стихи В. А. Жуковского. Гимн этот был явным откровением и вершиной его композиторского творчества.

До своего назначения в капеллу Львов был исключительно светским музыкантом, причем, если Бортнянский был «последним итальянцем» в русском церковном деле, то Львов стал «первым немцем»: он задался благородной целью обогатить русское богослужебное пение гармонией протестантского хорала, принципы которой к тому времени были уже великолепно разработаны немецкими композиторами. К тому же сам Государь просил воспитывать певчих так, чтобы они «не были итальянцами». Впрочем, не будем упрекать Алексея Федоровича в преднамеренном германофильстве. Дело в том, что своего, русского стиля в духовной музыке тогда не существовало (да и в светской он только-только зародился в творчестве Глинки и Даргомыжского). Поэтому Львов со всей искренностью стал насаждать то, что любил и чему был обучен сам.

Крупнейшим мероприятием Львова на посту директора капеллы было издание «Обихода простого церковного пения, при Высочайшем Дворе употребляемого» (1848 год). Это был огромный труд, в основе которого лежала идея унификации церковного пения на Руси: иными словами, Львов как раз и добивался того единообразия, с которого мы начали наш разговор. И он его добился, но — увы! — замечательная эта идея была реализована средствами, чуждыми духу русского богослужения.

«Обиход» считался делом государственной важности: Государь лично контролировал его и стимулировал своими указами. За исполнением повелений Львова на местах следили полицейские власти!

Не удивительно, что этот «Обиход» быстро и прочно укрепился по всей России. Слух молящихся вынужденно привыкал к однообразию и бесхарактерности гармонии протестантского хорала. В то же время беспрецедентные расхождения с уставом очень скоро перестали волновать даже священство — с этим смирились.

Вообще, история внедрения этого «Обихода» полна парадоксов: отзывы знатоков были плохие — Государь был доволен; митрополит Филарет Московский (большой знаток церковного пения) и весь московский комитет по рецензированию его решительно отвергли — и за 10 лет он претерпел 12 изданий; петербуржцы благодарили Львова — москвичи говорили, что «это пение им не знакомо». История эта, между прочим, продолжается и по сей день: все критикуют львовские переложения — и все их поют (в том числе и автор этих строк).

Но вот наступил 1861 год. Из-за прогрессирующей глухоты Львов оставляет капеллу…

Прихожанин: И тут появляются Мусоргский, Чайковский, Рахманинов — и направляют церковную музыку в новое русло?

Регент: Не хочу вас разочаровывать, но надежды на великих композиторов придется оставить: ни один из них, к сожалению, не ставил перед собой задачу полностью реформировать музыкальную сторону богослужения. К тому же новым директором капеллы был назначен Н. И. Бахметев, который вообще остановил всякое композиторское творчество на ближайшие 22 года: не случайно, например, гениальный Мусоргский ничего не писал на богослужебные тексты — это было совершенно бесперспективно (зато сам Бахметев написал несметное количество сочинений, прочно забытых ныне).

В результате львовско-бахметевских новаций во второй половине XIX века в Петербурге, который являлся законодателем церковно-певческих традиций, во-первых, исказились форма и смысл богослужения: уставное гласовое пение, возгласы священника, чтение и другие богослужебные элементы потеряли для присутствовавших какое-либо значение и полностью затмились музыкальными «номерами»; во-вторых, казенный, теплично выращенный на удобрениях протестантского хорала стиль стал рассматриваться теперь как «истинно русский», типично «церковный стиль», на котором воспитывались тысячи православных людей.

Давайте же призадумаемся, стоит ли возрождать эти псевдоцерковные, чуждые народному нашему духу традиции, хотя бы и внедренные достойными людьми из лучших побуждений — услуга-то оказалась медвежьей?..

Что же касается безбожного 70-летия — оно действительно оторвало нас от всяческих традиций и от каких бы то ни было влияний. Для нескольких поколений огромный, многовековой пласт богослужебных песнопений (а впоследствии и духовной музыки) просто не существовал. В курсе истории русской музыки и в популярных изданиях из биографий композиторов тщательно вымарывались любые свидетельства их религиозности. Музыку на духовные тексты не исполняли, не изучали, из библиотек изымали. Парадоксально, но в то же время активно звучали и издавались мессы и другие культовые сочинения Баха, Генделя, Моцарта, Бетховена, Шуберта, и только по переводам с латыни мы могли проникнуть хоть чуть-чуть в содержание общехристианских молитв, таких, например, как Credo — «Верую», Pater Noster — «Отче наш», Gloria in eccelsis Deo — «Слава в вышних Богу» и др. Вероятно, советские идеологи считали, что латынь для русского человека в духовном смысле «безопасна».

Но и этот духовно-музыкальный вакуум был составной частью непостижимого Промысла Божия о нас, новом поколении верующих людей: теперь мы имеем возможность окинуть взором все, что когда-либо пелось в Церкви и окрест нее, и отделить драгоценные зерна истинно духовного пения, создававшегося веками нашим народом, монахами и мирянами вкупе (притом — анонимно!), от плевел итальянского концерта и протестантского хорала. Теперь у нас есть выбор — к чему возвращаться, что возрождать. Это право выбора куплено дорогой ценой, и нельзя ошибиться. Что греха таить — в наших церквях встречается много всего «нецерковного», от поведения и одеяний прихожан до самих икон, — но нельзя допустить, чтобы и пение в церкви стало вновь и окончательно нецерковным. Быть может, такое пение и дает пищу для души — но пища эта весьма и весьма скоромная. Быть может, оно и воздействует на наши чувства, как нам кажется, положительно и даже возвышающе, — но действие это подобно трактору в оранжерее: хочет помочь — а все разрушает...

Прихожанин: Из Вашего рассказа становится понятным, что в погоне за внешними красотами мы лишились чего-то главного, непреходящего. Что же это за святыня — древний распев?

Беседа состоялась в 2002 году


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ПЕНИЕ В ЦЕРКВИ
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 03 окт 2013, 11:47 
Не в сети
основатель

Зарегистрирован: 02 сен 2005, 18:54
Сообщения: 4394
Беседа вторая. Искусство не спасает человека

В прошлой публикации мы говорили о том, что дала миру церковно-певческая культура XVIII–XIX веков. Церковное пение концертного характера, совершенно вышедшее из-под контроля церковных властей, привлекало в храмы толпы народа — «публики». Службы стали называть «обедней с музыкой», причем бесплатной. О том, что это светская и притом абсолютно чуждая Русской Церкви музыка, вовсе не задумывались. Возникали частные хоры с коммерческой целью.

Мальчики-певчие оказались невыгодны, так как могли петь только до так называемой мутации, или «ломки» голоса. Проблема решилась просто: стригли крепостных девок, рядили под мужчин и ставили на клирос. (Уже много позднее, на рубеже XIX–XX веков композитор А. Архангельский добился разрешения ввести женщин в состав церковных хоров, и это было, по крайней мере, честно).

Поразительно быстро и легко русское общество привыкло к чуждым, созданным неправославным духом западным формам церковного пения. Верной хранительницей их была Придворная певческая капелла. То, что пелось в капелле, считалось в синодальных кругах и священнических династиях единственно возможным образцом. На этих искусственных напевах за 200 лет воспиталось 9–10 поколений верующих, так что воспоминание о древнем распеве оказалось почти полностью стертым из генетической памяти народа. Старая русская манера пения оставалась до 1917 года еще лишь в отдаленных от мира монастырях, например, на Валааме…

Прихожанин: Из Вашего рассказа становится понятным, что в погоне за внешними красотами мы лишились чего-то главного, непреходящего. Что же это за святыня — древний распев?

Регент: На этот вопрос невозможно ответить лаконично, в двух словах. Как и любая святыня, распев и прост, и многозначен одновременно, поэтому, чтобы понять его природу, нам придется начать издалека. А для этого предлагаю продолжить начатую ранее своеобразную экспедицию в глубь веков, по дороге освещая и рассматривая все, что может понадобиться нам, чтобы понять — чем же столь драгоценна эта жемчужина русского православного богослужения.

Прежде всего давайте ответим на вопрос: духовная музыка и церковная музыка — одно ли это и то же? Очевидно, нет — и это обусловлено самой практикой употребления этих понятий в современной жизни. Например, что такое «концерт духовной музыки»? Это, как правило, исполнение светским хором произведений на религиозную тематику, причем музыка эта чаще всего не пригодна для настоящего богослужения. Словом «духовная» здесь обозначается не ее ценность, а всего лишь жанр, или род. С другой стороны, в сонате Моцарта или фуге Баха заложена такая высокая духовность, которой и в помине нет в иной литургии современного автора. Следовательно, определение «духовная музыка» в рамках нашего разговора не совсем уместно. Значит, оставляем «церковную музыку».

Вопрос номер два: какое понятие шире — пение или музыка? Конечно, музыка, скажете вы, — так как пение — лишь одна из ее разновидностей наряду с камерно-инструментальным, симфоническим и другими жанрами, — и, к прискорбию, будете правы. К прискорбию — потому, что, во-первых, это не всегда было так, а во-вторых, это наша беда и наш недостаток, а не завоевание, и я попытаюсь вам это доказать.

Дискуссия на тему «можно ли считать древнерусское богослужебное пение частью музыкального искусства» ведется еще с XVII века. В трактате того времени «О пении божественном» диакона Иоакима Коренева утверждается: «Тот, кто, споря, лишился смысла, говорит, что церковное пение не происходит от музыки, что одно является музыкой, а другое нет. Я же (!) всякое пение называю музыкой». Удивительно, что из многочисленных теоретических трудов на эту тему до нас дошел именно этот, позволивший современным музыковедам сделать вывод, что «так считали испокон веков». Однако из самих слов Коренева следует, что в его время существовала и противоположная точка зрения. И действительно, в России вплоть до XVII века существовало жесткое разграничение понятий богослужебного пения и музыки. Почему?

Начнем с того, что в те времена наблюдалось четкое различие в употреблении слов «петь» и «играть». Оппозиция этих слов отнюдь не сводилась к оппозиции вокального и инструментального исполнения. Слова «петь», «пение» означали пение в церкви и относились только к богослужебным песнопениям. Слова «играть» или «играние» обозначали пение в миру. Поэтому применительно к мирским песням никогда не говорилось «спеть песнь», но — «сыграть песнь»! (Кстати, отсюда и дошедшее до наших дней выражение «сыграть свадьбу».)

Таким образом, для верующего человека оппозиция пения и игры сводилась в конечном счете к оппозиции церковного и мирского, что вообще очень показательно для традиционного древнерусского мышления. Так, в «Канонических ответах» киевского митрополита Иоанна (1089) допускается присутствие священнослужителей на мирских пирах и застольях только до тех пор, пока не начнется «игра»: «Когда же войдут с игрой, плясками и гудением, то надлежит, как повелевают отцы, встать из-за стола, дабы не осквернить чувств видением и слышанием».

Игровая стихия, выходя из-под контроля, порой становится прямым проводником демонизма. Вот как об этом повествуется в рассказе об искушении преподобного Исаакия Печерского (1090): «И сказал один из бесов...: "возьмите сопели, бубны и гусли и играйте в них, а этот Исаакий нам спляшет". И они заиграли в сопели, в гусли и бубны и начали насмехаться над ним и, измучив, оставили его еле живого и отошли, смеясь над ним». А сегодняшние рок-концерты, да и многие другие явления из области массовой культуры красноречиво свидетельствуют о том, до чего мы, в конце концов, доигрались...

Прихожанин: Но причем же здесь музыка?! Получается, что романс или ария из оперы — предосудительное явление, так как их не только поют, но и играют сопровождение к ним?

Регент: Это взгляд современного человека. Но мы с вами пока находимся в XVII веке и как раз подошли к тому историческому моменту, когда слово «игра» заменяется словом «мусикия», или «музыка».

О том, что слова эти воспринимались как синонимы, свидетельствуют рукописи XVII века. Вот как толкует это незнакомое еще для русских слово один из азбуковников (словарей) того времени: «Мусикия — гудение, иначе игра на гуслях и кинарах». И более того: «Мусикия — в ней же пишутся бесовские песни и кощунства». Совершенно очевидно, что слово «музыка» здесь превращается в понятие, противоположное богослужебному пению. Вот почему столь привычное для нас словосочетание «церковная музыка» в рамках древнерусской традиции абсолютно немыслимо и абсурдно!

Прихожанин: Значит, термин «церковная музыка» нам тоже не подходит. Что же остается?

Регент: Церковное пение. (А если речь идет о конкретном жанре, например, тропарь, стихира, Херувимская песнь — церковное песнопение.)

Казалось бы, разница в словах незначительна, но для вдумчивого человека, желающего докопаться до истины, между ними — бездна.

Сущность музыки — игра, причем не только как «играние» на инструментах, но в гораздо более глубинном смысле: музыка всегда предполагает некую условность, как бы договоренность между сторонами (композитором и слушателем) о том, что, к примеру, вот эту интонацию мы понимаем как скорбь, а вот здесь нам хочется пуститься в пляс, хотя сидим мы при этом в концертном зале, и это совсем не подходящее место ни для рыданий, ни для танцев!

Сущность же церковного пения (а с точки зрения древнерусской традиции, как мы видели, пения вообще) — молитва. Помните вопрос, который прозвучал в нашей прошлой беседе: совместимы ли концерт и молитва? Слово «концерт» в переводе означает «соревнование», соревнование — это игра. Так совместимы ли игра и молитва?..

Таким образом, можно сказать, что музыка и игра стоят по одну сторону церковной ограды, а пение и молитва — по другую.

Прихожанин: Но Ваши слова перечеркивают не только негативные музыкальные явления XX века, но в первую очередь — многовековые достижения мирового музыкального искусства!

Регент: Отнюдь. Высокая светская музыка в лучших своих образцах облагораживает, возвышает душу человека и даже несет на себе некий отсвет божественной благодати, но духовность этой музыки — лишь тень и образ реальной духовности, как бы представление композитора или слушателя о чувстве, но не само чувство, как бы образ молитвы, но не сама молитва. Этот элемент условности и есть проявление феномена «игры», который и отличает любое произведение искусства от молитвы.

По собственному опыту могу сказать, что есть большая разница в самом процессе разучивания авторского произведения, пусть даже и на богослужебный текст, — и, скажем, стихиры какого-нибудь гласа (т. е. традиционного, уставного напева).

В первом случае я стараюсь показать певчим все разнообразие мельчайших оттенков чувств, заложенных в музыке, и призываю их изобразить эти оттенки голосом со всей возможной искренностью. При этом и сила звука, и характер пения должны постоянно изменяться, варьироваться, чтобы наиболее полно выразить художественный замысел композитора, чтобы слушателю было интересно следить за сменой душевных переживаний.

Во втором случае — требования противоположные: ничего не изображать, не менять характер звука, петь однообразно, тихо, не пытаясь что-либо чувствовать, а лишь сосредоточенно произносить слова молитвы.

Итак, музыке свойственны изобразительность и разнообразие, богослужебному пению же — молитвенность и строгость. Один из великих отцов русского православия святитель Игнатий (Брянчанинов) с горечью писал: «Люди, одаренные по природе талантом, не понимают, для чего им дан дар, и некому объяснить им это… Большая часть талантов стремилась изобразить в роскоши страсти человеческие. Изображено певцами, изображено живописцами, изображено музыкою зло во всевозможном разнообразии… Искусства возвысились до высшей степени в изображении страстей и зла, но… они вообще бледны и натянуты, когда пытаются изобразить что-нибудь доброе, тем более божественное. Мадонна Рафаэлева, это высочайшее произведение живописи, украшена очаровательным характером стыдливости… Стыдливость — завеса греха, а не сияние святыни. Таков и характер "Херувимских" Бортнянского, таковы — характер "Эсфири и Гофолии" Расина, характер "Подражания" Фомы Кемпийского, из них дышит утонченное сладострастие».

Возвращаясь к нашим терминологическим раскопкам, мы можем констатировать, что различие между музыкой и богослужебным пением есть, по существу, различие между искусством и аскетической дисциплиной. Никакое, пусть даже самое гениальное, сочинение не обладает силой молитвы, поэтому нельзя возлагать на искусство неоправданных надежд. Как говорил профессор В. В. Медушевский, «искусство не спасает человека — спасает Христос…»

Прихожанин: Вот Вы утверждаете, что богослужебное пение — это аскетическая дисциплина, но в большинстве современных храмов певчие вряд ли имеют представление об аскетике, а пение их, даже самое прекрасное, трудно назвать аскетичным...

Регент: Да, историю не остановишь, и «омузыкаливание» церковного пения зашло, к сожалению, слишком далеко — поэтому в церкви сегодня можно услышать отнюдь не только то, а зачастую и совсем не то, что является богослужебным пением в строгом, исконном смысле этого слова. Какой же смысл вкладывается в понятие богослужебное пение?

Об этом — наша следующая беседа.

Беседа состоялась в 2002 году


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ПЕНИЕ В ЦЕРКВИ
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 07 ноя 2013, 15:46 
Не в сети
основатель

Зарегистрирован: 02 сен 2005, 18:54
Сообщения: 4394
Беседа третья

«Пению — время, молитве — час»

Прихожанин: В прошлой беседе мы говорили о том, что различие между музыкой и богослужебным пением можно уподобить различию между игрой и молитвой, между искусством и аскетической дисциплиной. При этом в большинстве современных храмов певчие вряд ли имеют представление об аскетике, а пение их, даже самое профессиональное, трудно назвать аскетичным. Иными словами, за три с половиной века произошел трагический разрыв между истинно молитвенным, аскетичным пением и секуляризированным общественным сознанием, не способным вместить такое пение. И сегодня перед нами остро встает вопрос: удовлетвориться таким положением вещей или искать пути возрождения утраченного?

Регент: Не хотелось бы предлагать вам готовые рецепты из опасения навязать свою субъективную точку зрения, ибо таковая — лишь одна из многих существующих. Надеюсь, что в результате наших бесед вы придете к собственному выводу. А для этого давайте попытаемся вникнуть в изначальный смысл понятия «богослужебное пение», узнаем, как оно возникло, как развивалось и что представляет собой ныне.

Святой равноапостольный князь Владимир после своего крещения в Корсуне привез с собою в Киев, как сообщает Иоакимовская летопись, «перваго митрополита Михаила болгарина суща и иных епископов, иереев и певцов», а с царицей Анной прибыл целый клир греческих певцов, называемый «царицыным». Таким образом, первыми учителями пения на Руси стали болгары и греки. Пение это было исключительно одноголосное, т. н. «мелодическое», и обучение ему совершалось изустно, или, как говорится, «понаслышке». О свойствах и характере первоначального церковно-русского пения практически ничего неизвестно. Несомненно лишь, что наша Церковь не изобрела сама богослужебного пения, но получила его вполне готовым по своему техническому устройству. Об этом устройстве мы поговорим в свое время, но вначале необходимо выяснить, в чем же состоит сущность богослужебного пения.

Обращали ли вы внимание, что в Православной Церкви нет богослужения — ни общественного, ни частного, — в котором бы не было пения? Причем в принципе не имеет значения, исполняется это пение одним безголосым певцом или же двумя профессионально вышколенными хорами, или даже всеми присутствующими за богослужением. В противоположность Католической Церкви в Православной Церкви не существует «тихой обедни» («тихой мессы»), т. е. Литургии без пения. У нас поется всегда, даже если поет один служащий священник. Конечно, некоторые части служб (например, повечерие) не поются в полном смысле слова, а псалмодируются, т. е. читаются нараспев на одном тоне. Таким образом, богослужебное пение — это не просто звуковое сопровождение к службе, которое может быть, а может и не быть, — но это есть одна из форм самого богослужения.

Кстати, в старину богослужение так и называли — «пение». «Пению — время, молитве — час! Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас», — этими словами будил монах-будильник братию монастыря к полунощнице. А вот постановление Стоглавого собора Русской Церкви (1551 г.): «...чтобы к святым Божиим церквам приходили с женами и с детьми с верою и любовию и стояли бы на всяком божественном петии».

Поэтому вполне можно утверждать, что в богослужебных песнопениях содержится в поэтическом и приспособленном для пения виде богословское учение Православной Церкви.

Прихожанин: Следовательно, как и любое учение, богослужебное пение должно опираться на теорию и иметь в основе какую-то стройную систему?

Регент: Вот это и есть древнерусская певческая система, которая, как и все в Церкви, имеет свою метафизическую сторону — собственно знаменный распев — и сторону практическую, т. е. определенное устройство. Предлагаю сначала разобраться в последнем, чтобы всю следующую беседу посвятить, наконец, феномену распева.

В основе этого устройства лежит принцип осмогласия, т. е. системы восьми музыкальных ладов, по-славянски — гласов. В этих восьми гласах строится все уставное богослужебное пение.

Прихожанин: Я, как и все верующие, регулярно посещающие храм, что-то слышал о гласах, но для людей без музыкального образования такие выражения, как «система восьми музыкальных ладов» — вы уж простите! — не совсем понятны. Тем не менее хотелось бы знать хотя бы азы устроения музыкальной части богослужения. Нельзя ли рассказать об этом попроще?

Регент: Можно и попроще.

По правилам, то есть по уставу, целую неделю (седмицу) в богослужении господствует по очереди какой-либо один из восьми гласов, или, попросту говоря, напевов. Эти напевы канонизированы церковными властями, то есть признаны правильными и образцовыми для совершения богослужения и потому называются уставными.

Мы, певчие, знаем эти напевы наизусть и (в идеале!) должны уметь спеть любой предложенный текст любым напевом. Порядковый номер напева-гласа указан в наших нотах или перед текстом «распеваемой на глас» стихиры. Иногда его возглашает псаломщик, например: «Глас первый! Всякое дыхание да хвалит Господа!» — и хор поет эти же слова указанным гласом.

Но бывает и иначе. Существуют так называемые «неизменяемые» песнопения, как, например, «Свете тихий», «Единородный Сыне», Херувимская песнь и другие, при которых глас вовсе не указан. В таких случаях данное песнопение может исполняться по желанию поющих или по сложившейся традиции на тот или иной глас, но чаще всего для таких песнопений имеется одна или даже несколько специально сочиненных мелодий, не имеющих отношения к осмогласию. Так, например, кто-то из исследователей еще в середине прошлого века подсчитал, что одних только Херувимских — более 300!

Прихожанин: По-моему, получается некий парадокс: изменяемые тексты стихир поются неизменными гласами, а неизменяемый текст Херувимской имеет сотни музыкальных версий!

Регент: Ничего удивительного, к сожалению. Эта нелепость вполне в русле общего процесса перерождения или, я бы даже сказала, вырождения распева в концерт: человеческое естество упорно жаждет разнообразия! Не так было в далекие времена, в эпоху распева, не так и ныне в древних монастырях: день за днем, из года в год, из века в век поются одна и та же Киевская «Милость мира», один и тот же Валаамский «Свете тихий», как бы напоминая нам, что времена меняются — но только не для Церкви, которая и сегодня, и вчера, и сто лет назад — та же…

Прихожанин: Итак, правильно ли я понял: богослужебное пение основано на системе осмогласия, но включает в себя и негласовые песнопения?

Регент: Совершенно верно. Кроме того, важно знать, что за каждым гласом закреплен не только определенный музыкальный мотив, но и строго определенные тексты. Например, какую бы мелодию вам ни пришло на ум сочинить на слова стихиры «Крест претерпевый…», она все равно остается воскресной стихирой 1-го гласа, но в этом случае указание гласа относится только к тексту, а не к его музыкальному оформлению. Таким образом, указание гласа позволяет псаломщикам и регентам быстро находить нужный текст в богослужебных книгах.

Прихожанин: Вот видите! Вы говорите о богослужебном пении в настоящем времени — значит, не все так печально, если оно существует и поныне в своем первоначальном виде?

Регент: Безусловно. Весь богослужебный чин, весь гимнографический материал (тексты), вся система осмогласия были установлены святыми и потому неприкосновенны! Осмогласное пение, впервые установленное святым Иоанном Златоустом еще в IV веке, было всесторонне разработано многими великими песнотворцами, среди которых святой Амвросий Медиоланский, святой Роман Сладкопевец, святой Софроний Иерусалимский, и окончательно утвердилось в богослужебной практике в VII веке в богодухновенном творчестве святого Иоанна Дамаскина. Сохранение этих святынь — заслуга и достояние Православной Церкви. Но, к сожалению, этого нельзя сказать о конкретном мелодическом содержании этих древних форм: оно-то как раз и оказалось в определенный исторический момент невостребованным и вскоре утраченным — по-видимому, безвозвратно. Знаменный распев — эта святая святых, это бесценное сокровище древнерусской богослужебной певческой системы — был к середине XVIII века бесцеремонно и бесповоротно вытеснен новомодной красавицей — Музыкой. Его исчезновение (а это огромная стройная система, это, если угодно, — целое мировоззрение!) произошло быстро и незаметно — всего за каких-то полвека.

Прихожанин: Но позвольте! Достаточно оглянуться вокруг, и мы убедимся, что распев существует: издаются нотные сборники, выпускается множество аудиозаписей с песнопениями знаменного распева, каждый церковный хор непременно включает такие песнопения в свой репертуар!

Регент: Видите ли, знаменный распев нельзя «включить в репертуар», как нельзя включить в репертуар, скажем, первую тему второй части Пятой симфонии Бетховена: или всю симфонию целиком — или ничего. Другой пример. Посмотрите на своды нашего Свято-Петро-Павловского собора: можно ли назвать эти бережно сохраняемые под побелкой фрагменты старинных фресок росписью? Нет, это, скорее, воспоминание о былом великолепии, некогда охватывавшем весь храм.

Так и с распевом: любая попытка «исполнить» его в концерте или даже во время богослужения, но фрагментарно, вне связи с другими его частями — моментально превращает его в рядовое музыкальное произведение, очеловечивает его и лишает богозданности. А ведь Господь даровал людям распев как нечто целомудренное! Мы же умудрились не только святотатственно разодрать его на части, но при этом еще и поставить себе в заслугу сохранение этих искалеченных членов, их реставрацию, развитие и сочетание с современными новациями. Вот послушайте, что про нас писал автор «Валаамской беседы» еще в первой половине XVI века: «Многие найдутся среди них такие, которые станут на клиросах, по их разумению, хорошими певцами, сами начнут по-своему переделывать напевы и каждый примется хвалить свое пение, но ни об одном из их напевов не было с неба свидетельства, да и не будет!»

Чтобы понять смысл этого «свидетельства с неба», надо вернуться к тому единству молитвы, жизни и пения, которое представляла собой древнерусская певческая система. Человек жил, молился и пел одновременно, и то, что он пел, утверждалось (или не утверждалось) в его духовном, молитвенном опыте, как бы проверялось «на прочность», а точнее — на чистоту, на истинность. И так, постепенно, рождалось уникальное явление, имя которому — распев.

Прихожанин: Следовательно, распев может жить только там, где есть это неразрывное триединство?

Регент: Да. И в современной жизни его можно найти, пожалуй, только в монастыре. Но таких монастырей, где все богослужение полностью поется древним распевом, единицы. Один из них — Валаамский монастырь, регент которого иеродиакон Герман уже много лет занимается записью знаменного распева на аудиокассеты и диски. Эти записи сейчас вполне доступны, и я бы посоветовала вам ознакомиться с ними для предстоящего более осознанного разговора о том, что же такое знаменный распев.

Беседа состоялась в 2002 году


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ПЕНИЕ В ЦЕРКВИ
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 07 ноя 2013, 15:48 
Не в сети
основатель

Зарегистрирован: 02 сен 2005, 18:54
Сообщения: 4394
Беседа четвертая

«Чтобы понять знаменное, надо и жить знаменно»

Прихожанин: В прошлый раз мы говорили о том, что богослужебное пение древней Руси имело две стороны — практическую и метафизическую, или духовную. Рассмотрев его с практической стороны, т. е. с точки зрения технического устроения, мы убедились, что это стройная, сложная система, основанная святыми на принципе осмогласия. Нынешнюю же нашу беседу Вы обещали посвятить предмету более тонкому...

Регент: Что ж, с благоговением попытаемся коснуться духовной стороны интересующей нас темы.

Ранее мы уже говорили о том, что богослужебное пение не относится к категории музыкального искусства (хотя и использует присущие музыке средства), но является, скорее, аскетической дисциплиной. Следовательно, оно включает в себя не только известные принципы организации и навыки владения голосом, но и навыки достижения молящимися определенных духовных состояний. Именно эти особые состояния сознания, будучи беззвучны сами по себе, обуславливают голосовые движения, образующие слышимую часть пения. Таким образом, единый процесс богослужебного пения имеет два уровня — неслышимый (организация сознания) и слышимый (организация звуков).

На эту двойственность певческого процесса неоднократно указывали отцы восточной Церкви: «Пение, производимое голосом, есть указание на внутренний умный вопль», — писал преподобный Григорий Синаит (IV век), подразумевая особый вид внутренней молитвы. А уже в XIX веке святитель Феофан (Говоров) называл богослужебное пение «духодвижным», ибо песнопения «в духе зарождаются, и созревают, и из духа изливаются». По мнению святителя, цель заключается в том, чтобы через внешнюю мелодическую форму приобщить к внутренней безмолвной молитве тех, кто еще не приобщен к ней: «Песнь, зародившаяся духом и созревшая в сердце одного, исшедши из уст его в слове и через слух вошедши в сердца всех, у всех зарождала там такую же песнь — и все пели духодвижно».

И подтверждение того, что «слышимое» пение есть лишь знак определенного молитвенного состояния поющего, заложено в самом названии основополагающей и древнейшей формы русского богослужебного пения — в знаменном распеве, который называется так не только потому, что записывается специальными знаками — «знаменами» (по-церковнославянски «знамя» означает собственно «знак», «печать»), но и потому, что сам он является мелодическим знаком, или «знаменем», указывающим на присутствие безмолвной внутренней молитвы.

Прихожанин: Согласитесь, что приводимые Вами рассуждения, касающиеся двух уровней богослужебного пения, носят пока теоретический характер. А как это выглядит в конкретном воплощении?

Регент: Довольно просто. Существуют графические знаки древнерусской певческой нотации — так называемые «крюковые знамена», или просто «крюки». Двойное же значение крюковых знамен раскрывают специальные учебники — певческие азбуки XVI–XVII веков. Кстати, тексты этих азбук представляют собой, как правило, набор стереотипных положений, встречающихся во многих аскетических трудах: их можно найти и у Аввы Дорофея, и в «Лествице» преподобного Иоанна Лествичника, и в «Уставе скитской жизни» преподобного Нила Сорского, что еще раз подтверждает принадлежность богослужебного пения к аскетическим понятиям.

В этих азбуках одно и то же знамя обозначает одновременно и определенное движение голоса, и определенное состояние сознания.

Так, например, крюковое знамя, называемое «стопица с очком», обозначает, с одной стороны, нисходящее в два звука движение голоса, а с другой — «сокрушение сердечное и воздыхание непрестанное к Богу о своих грехах». А вот знамя, называемое «параклит» и ставящееся в начале каждого песнопения, обозначает также еще и «послание Святого Духа на апостолов». Оно напоминает, что, начиная новое песнопение, каждый певчий должен молитвенно призывать силу Святого Духа для участия Его в предстоящем пении — подобно тому, как мы читаем молитву «Царю Небесный» перед началом каждого дела.

За «параклитом» следуют знамена, также имеющие свои параллельные значения, смысл которых сводится в конечном итоге к тому, что в православной аскетике называется «борьбой с помыслами». Так, знамя, именуемое «крюком», кроме своего мелодического содержания, означает «крепкое ума блюдение от зол»; «змейца» — «избежание земной славы и суеты мира сего»; «палка» — «послушание Бога ради безответное, и без прекословия, и без роптания» и так далее.

Конечно, современному человеку может показаться, что блюдение ума от зол, стремление к молитвенной чистоте сознания и тому подобные вещи не имеют никакого отношения к пению. Однако для русского человека XV–XVI веков, видящего залог правильного пения в правильно организованной жизни, все это естественным образом включалось в певческую систему. Более того, двойное значение крюковых знамен и составляет тот секрет, тот ключ, без которого невозможно открыть тайну знаменного распева.

Прихожанин: Теперь понятно, что такое «знаменный». А что же означает само понятие «распев»?

Регент: Если не вдаваться в излишние философские рассуждения, то распев — это вся совокупность, или своего рода свод мелодий, предназначенных для распевания текстов всего годового богослужебного круга.

Прихожанин: Тогда получается, что распев может быть не только знаменным, но и каким-либо другим? Ведь можно сочинить мелодии для всех существующих богослужебных текстов и записать их не крюками, а обыкновенными нотами на пяти линейках — вот вам и новый распев!

Регент: К сожалению, вы не первый, кому пришла в голову сия новаторская мысль. Помните Львова, директора Придворной певческой капеллы? Он как раз и воплотил в жизнь эту идею, правда, назвать все это распевом не дерзнул, а назвал «придворным напевом» — что мы с вами и слышим по сей день повсеместно. Сделал он это, как мы знаем, из лучших побуждений, искренне полагая, что занимается развитием традиций богослужебного пения. Интересно, что жители столицы — певчие, прихожане, священники и даже епископы — приветствовали его! Почему? Да потому, что в XIX веке идея замены скучного одноголосия разнообразной, эмоционально насыщенной гармонией (т. е. аккордами) буквально витала в воздухе, и в этом нельзя никого винить: к сожалению, люди, стоявшие в то время во главе церковно-певческого дела, не имели должного аскетического опыта, а посему просто не в состоянии были увидеть эту подмену богослужебного пения музыкой, а распева — концертом.

Прихожанин: Значит, распев — это не только некая сумма мелодий, не только форма, но нечто большее?

Регент: Безусловно. Распев — это принцип. Принцип такого сотворения мелодий, который диктовался формами жизни наших предков; принцип такой жизни — благочестивой и целомудренной, — который освящался молитвой; принцип такой молитвы, которая естественно выливалась в богодухновенное пение. Это триединство молитвы, жизни и пения могло быть выражено только «знаменем», ибо пятилинейная, да и любая другая нотация в состоянии зафиксировать всего лишь движение звука, но не движение молящегося человеческого духа: это подвластно только «знамени». Вот почему в самом высоком смысле распев может быть только знаменным, а знамя может означать только распев.

Прихожанин: И, стало быть, знаменный распев, не записанный крюками, перестает быть собственно «знаменным», т. е. знаковым, означающим нечто большее, чем высота и длительность звука?

Регент: Совершенно верно. Вот вы и разрешили свое собственное недоумение по поводу обилия знаменного распева в репертуаре современных хоров: все это только, с позволения сказать, «чучела», которые могут весьма скрупулезно передавать внешнюю форму мелодии, на самом же деле создавая лишь видимость жизни.

Прихожанин: Так давайте научим певчих читать по крюкам, заставим их выучить наизусть весь «кодекс параллельных значений» — и, таким образом, возродим распев!

Регент: Если бы все было так просто: научим, заставим...

А молиться, поститься, каяться и плакать о своих грехах мы их тоже должны «заставить»?..

Дело ведь не только в способе записи. Многие музыканты-исследователи сейчас умеют петь по крюкам, в Московской и Санкт-Петербургской консерваториях существуют даже отделения древнерусского певческого искусства, а специальный курс «палеографии» занимается изучением и расшифровкой (т. е. переводом на пятилинейную нотацию) крюковых записей, так что здесь особой проблемы нет. Но распев — живой организм, для существования которого необходима определенная окружающая среда. И здесь важно все: и где поют, и как поют, и кто поет.

Конечно, есть места, где традиции знаменного пения живут и поныне. Это прежде всего старообрядческие общины, в которых знаменный распев сохранялся веками, причем и в устной традиции, и в богослужебных книгах: именно благодаря им мы имеем возможность изучать распев по древним рукописям. Кроме того, есть храмы, где с любовью, последовательно и целенаправленно возрождается принцип распева, например, в Спасском Соборе Андроникова монастыря в Москве. Но если поют (хотя бы и по «крюкам»!) с концертной эстрады — это «чучело»; если поют хорошо «поставленными», оперными голосами — «чучело», если в хоре есть хотя бы один неверующий — все то же «чучело».

Прихожанин: Не слишком ли категоричное суждение?

Регент: Я говорю об этом с болью, и у меня есть на то причины: дело в том, что хор, при котором я имею честь состоять регентом, не поет знаменным распевом.

В первые годы своего регентского послушания я, почти ничего не зная о распеве, основываясь лишь на личной музыкантской интуиции, весьма, как я сейчас вижу, самонадеянно взялась за внедрение его в нашу богослужебную практику — и очень скоро обнаружила, что знаменное пение нам не дается.

Ни для кого не секрет, что в храмах, как правило, поют люди православные по Крещению, но невоцерковленные, причем, как это ни печально, чем выше профессионализм хора, тем ниже степень воцерковленности. (Конечно, такое положение вещей нужно и можно изменить, но это — тема отдельного разговора.) А немолящемуся человеку, как мы убедились, знаменное недоступно. И не его вина, что бесконечная знаменная мелодия кажется ему скучной, невыразительной, неинтересной и бесформенной — ведь он честно, как его учили в консерватории, пытается оценить ее как музыку, а это большая ошибка!

И вот он продолжает петь предложенное регентом — без любви, без сочувствия, просто потому, что «так надо», — и очень скоро, сам того не замечая, чтобы сделать процесс пения более привлекательным, начинает играть «в эмоции»: выделять ключевые слова (например, «страх», «свет», «грех»), усиливать силу звука на высоких нотах и замирать на низких, петь то плавно, то отрывисто, т. е. неминуемо превращает распев в концерт. Слушать это невыносимо, молиться под это невозможно — честнее было отказаться от такого пения, и мы отказались. Помните 136-й псалом: Како воспоем песнь Господню на земли чуждей? Эта «чуждая земля» — наши умы, замусоренные неправильными представлениями о прекрасном, и наши души, не откликающиеся на тихую «песнь Господню», и мы сами, не умеющие молиться...

Как сказал один из замечательных знатоков богослужебного пения протоиерей Борис Николаев, «чтобы понять знаменное, надо и жить знаменно, — жить так, чтобы чистота жизни была бы светильником и знаменем, ибо не может эта мелодия жить там, где царствует грех».

Прихожанин: Итак, Вы не оставили выбора: истинно богослужебное пение — это знаменный распев, но знаменный распев нам «не по плечу».

Регент: Не знаю, утешит ли это вас, но хотелось бы в заключение нашей беседы вспомнить мысль выдающегося проповедника современности митрополита Антония Сурожского: если мы сами не соответствуем истине, это не значит, что мы не можем свидетельствовать о ней.

Беседа состоялась в 2002 году


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: ПЕНИЕ В ЦЕРКВИ
Непрочитанное сообщениеДобавлено: 02 сен 2016, 15:40 
Не в сети
основатель

Зарегистрирован: 02 сен 2005, 18:54
Сообщения: 4394
Хорошее интервью по теме со старшим певчим братского хора Валаамского монастыря.

Новые голоса Старого Валаама

– Людям, которые уже столкнулись со знаменным пением Валаама, потом непросто бывает слушать партесное пение, это факт, – рассказывает старший певчий хора Валаамского монастыря инок Дионисий (Подоровский). – Можно сказать, что это общецерковная тенденция: во многих приходах Русской Православной Церкви знаменное пение становится предпочтительнее партесного...


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 5 ] 

Часовой пояс: UTC + 2 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Форум православного информационного портала Собор.by. Главная »
Rambler's Top100 ???????@Mail.ru Православное христианство